В двадцать один двадцать я закрываю ноутбук, и квартира становится слышной: отопление щёлкает, холодильник гудит, у соседей сверху двигают стул. Страница, которую я собирала весь вечер, открыта в браузере и больше не требует меня — это единственный момент дня, когда я не знаю, чем заняться.

Беру пакет с мусором, чтобы был повод выйти, и спускаюсь. У подъезда мокрый асфальт после дневного дождя, под фонарём блестит, берёзы стоят уже почти пустые, у четвёртого этажа горит одно окно, во дворе машина работает на холостых, и из неё слышно радио.

Иду не к баку, а мимо — к магазину на углу, до закрытия двадцать минут.

Беру кирпич, потом второй, «на утро», и лимон, который мне не нужен. Продавщица говорит, что к выходным обещают минус, я отвечаю, что пора. Чек — двадцать один сорок семь, я смотрю на время машинально, как будто мне кто-то назначил встречу.

На улице холодно ровно настолько, чтобы идти быстро. Обратно двором, по лужам, мимо той же машины, у которой уже выключили радио.

Дома я кладу свежий хлеб на доску и вижу вчерашний — в пакете, твёрдый, с оттиском формы на боку. Отрезаю горбушку от нового, съедаю половину стоя, остальное оставляю на доске. Чайник всё равно ставлю: он закипает, я наливаю и не пью.

Вторую буханку отправляю в тот же пакет, где лежит старая, и на секунду мне кажется, что так честнее — обе в одном месте, никто не выбирает.

На пакете маркером дата покупки, моя привычка с сентября. Старая дата выцвела до двух цифр, я не разбираю, какая. Читать её всё равно незачем: если бы я её ела, дата была бы не нужна.

Смотрю на телефон — двадцать три сорок. Между чеком и этим экраном два часа, за которые я успела вымыть чашку и не успела ничего другого.

Утром выйду без завтрака и возьму с собой половину свежей. Старая останется на доске — до воскресенья, когда я выбрасываю хлеб и обещаю себе покупать меньше.