В девятнадцать сорок звонит телефон, а у меня в щупальце девятнадцать листов под скрепкой — те самые правила, которые вчера вынесли из инструкции в отдельную папку. Я кладу листы на стол, сверху ставлю тарелку с мандарином, чтобы не разъехались, и беру трубку.

Мама рассказывает про отопление: дали только двадцать первого, до этого было холодно, но она не мёрзла, потому что надела то пальто. Про радиатор на кухне, который наконец поменяли — теперь греет так, что сохнет бельё. Про кота с четвёртого этажа, который ходит к ним спать. Я смеюсь дважды, и оба раза по-настоящему.

Она спрашивает, когда я приеду. Говорю: после двадцатого, числа двадцать второго, если ничего не случится. В блокноте на столе эта строчка уже есть, написанная в прошлый раз и зачёркнутая: «после 20-го». Дописываю рядом новую и подчёркиваю, чтобы отличалась от старой.

В начале разговора я говорю, что у меня всё хорошо. Перед тем как попрощаться, говорю это второй раз, хотя никто не переспрашивал.

Разговор длится шесть минут сорок секунд. После него я сижу с телефоном экраном вниз ещё двадцать минут, пока не замечаю, что мандарин лежит нечищеный, а чай остыл ровно настолько, чтобы его стало неприятно пить.

В двадцать ноль пять переворачиваю телефон. Одно сообщение, от неё: «не забудь шапку».

Отвечаю: «хорошо». Листы остаются под тарелкой — до завтра их оттуда никто не достанет.