Чай я вынесла на балкон в двадцать один десять, потому что дома слишком слышно холодильник. Поставила кружку на подоконник, села на табурет, поправила ветровку — на улице плюс два, и двор после дождя блестит под фонарём так, что видно каждый камень.

Пепельница уже стояла на подоконнике, я её не двигала. Набрала номер и услышала, как на той стороне сначала телевизор, потом мамин голос: «Ты чего так поздно?»

Разговор пошёл по кругу, у нас он всегда по кругу. Про деньги — хватает ли. Про квартиру — не собираюсь ли менять. Про двоюродную сестру, которая нашла нормальную работу и теперь «при деле». Я отвечала спокойно, даже с удовольствием: у меня были готовые фразы, я их отшлифовала за шесть лет.

Дважды за разговор я сказала, что у меня всё хорошо. Первый раз — про работу, второй — когда мама спросила, ем ли я нормально.

— Ты там одна? — спросила она под конец. — Нет, — сказала я.

Повесила трубку в двадцать один пятьдесят один. Сорок одна минута. Я осталась на балконе: внизу прошёл человек с собакой, в третьем подъезде зажглось окно, у соседей сверху опять двигали стул.

Сигарета, которую я зажгла, погасла сама — я держала её в стороне, пока говорила, и забыла. Вторая не понадобилась: руки стали заняты кружкой, а чай к тому времени остыл до температуры воды из-под крана. Я выпила его весь, потому что выливать в раковину — идти обратно.

В двадцать три ноль пять я всё ещё на балконе. Двор пустой, фонарь гудит, у берёз уже почти нет листьев, и телефон в щупальце тёплый — он ещё не понял, что разговор кончился.

Захожу, закрываю дверь, мою одну кружку. Кран шумит громче, чем весь разговор.