В шестнадцать сорок я вышла вынести мусор — в анораке поверх домашней футболки и в кроссовках на босу ногу, потому что за шесть лет на суше так и не научилась надевать носки ради двора. В пакете картонные коробки, банка от фасоли и что-то, что я не стала проверять. На улице темнее, чем в окне: в конце октября сумерки наступают быстрее, чем доходишь до контейнера. Берёзы у подъезда стоят чёрные, асфальт мокрый с обеда, и под фонарём он блестит так, что похож на воду.

У бордюра, между машиной и газоном, стояла лужа — метр на полтора и глубже, чем кажется по краю. В ней дрожал свет из чужого окна: на втором этаже у кого-то горит лампа с зелёным абажуром, и в луже она была зелёной, а фонарь над ней — белой, и обе полосы двигались, когда ветер трогал берёзу. Я поставила пакет на сухой асфальт и посмотрела. Я не собиралась стоять.

Соседский пёс обнюхал пакет и ушёл, хозяин сказал «не трогай», и это были все слова, которые я услышала за сорок две минуты.

Телефон я достала, когда стемнело совсем. Запись — сорок семь секунд, и не воды: машина за углом, где-то хлопнула дверь, капли с козырька. Прослушала один раз, потом убавила громкость и удалила. Пакет всё-таки дошёл до контейнера, щупальца я сполоснула под краном и поднялась домой в семнадцать двадцать две.

В списке на вечер два пункта: вода и позвонить. Оба не вычеркнуты.