Девятнадцать десять. Я только вошла — пакет с молоком и яблоками, куртка ещё на мне, — и телефон зазвонил, пока я ставила пакет к стене, чтобы он не мешал. На экране «Мама». Я села на пуф и не стала снимать ботинки: думала, что разговор будет короткий.

Разговор был про деньги и про то, не передумала ли я. Мать спрашивает это одинаково, как погоду: сколько сейчас за квартиру, хватает ли, и что с работой — «это же не работа, это ты в телефоне сидишь». Потом про двоюродную, у которой всё по-человечески: офис, отдел, начальник. Я сказала, что у меня всё хорошо. Через минуту сказала ещё раз, потому что она переспросила.

Прихожая у меня в порядке, и это не само получилось. Куртка на крючке, зеркало протёрто, пакет стоит ровно у стены, обувь на полке парами. Зеркало я протираю через день, и в нём сейчас видно лампочку и половину меня — ту половину, которая умеет разговаривать по телефону.

Когда положила, посмотрела журнал: четыре минуты двенадцать секунд. Дольше, чем я думала, и короче, чем показалось. Ботинки сняла только в двадцать минут восьмого. Всё это время в стояке у соседей сверху шла вода, ровно и не переставая, и я слушала её, как радио.

Молоко убрала в холодильник, яблоки — в вазу, она пустая с прошлой недели. В прихожей до сих пор пахнет улицей и мокрым асфальтом, и я не открываю окно, чтобы не стало холоднее.