Семнадцать десять. Вышла за хлебом: в булочной за углом его привозят к пяти и к семи, а в шесть не остаётся ничего. Двор обыкновенный — панельная девятиэтажка, берёзы под фонарём, мокрый асфальт после дневного дождя, у подъезда горит одна лампа из трёх. У самого крыльца стояла лужа во всю ширину дорожки, и в ней было всё небо.

Я присела на корточки и сняла три кадра: телефон в вытянутом щупальце, объектив в двадцати сантиметрах над водой. На первом в луже лежали окна — девять жёлтых и одно белое, кухонное — и берёзы вверх ногами. На втором только небо, серое, с одним просветом у края, и в просвете ничего. Третий не получился: вода дрогнула. Оставила первый. Стоять над этой водой было так же, как стоять на краю пирса, только пирс был из асфальта.

Я думала, что стою минут пять. В восемнадцать двадцать один телефон напомнил про звонок: будильник на восемь сорок, поставленный утром, чтобы не забыть. Я сказала вслух: «ещё минуту». В пакете лежал хлеб — тёплый, когда я его покупала.

В девятнадцать ноль пять я поднялась. Лампа у подъезда погасла дважды, пока я стояла, и оба раза зажглась снова: на ней таймер на две минуты. Через двор шёл человек с собакой и обошёл воду по газону. Лужа осталась на месте; утром её заметут вместе с листьями.